«В современной реальности культурная повестка прочно встала в один ряд с экономической и политической. Фигура художника перестала быть исключительно эстетической — сегодня это точка пересечения смыслов, инструмент культурной дипломатии и часть большой «экономики культуры». В этом контексте творчество Дмитрия Кустановича, основателя стиля «пространственный реализм», — это не только прорыв за пределы художественной плоскости, но и яркое проявление национального культурного кода. В эксклюзивном интервью порталу «Национальная экономика» мы поговорили о том, как культура становится стратегическим ресурсом страны, что Россия может предложить миру и почему создание отечественных продуктов, которыми можно гордиться, — это и творческий долг, и экономическая необходимость.»
Материал подготовила Елизавета Майер,
редактор рубрики «Экономика России в лицах»
Елизавета Майер (далее – ЕМ): В последние годы тема «российского культурного кода» стала звучать не только в гуманитарных, но и в экономических и даже геополитических дискуссиях. Как Вы для себя формулируете это понятие? Что в нём, на Ваш взгляд, является фундаментом, не зависящим от смены эпох и поколений, а что может трансформироваться под влиянием глобальных процессов?
Дмитрий Кустанович (далее ДК): Вспомнив Николая Бердяева, мы сегодня должны искренне признать, что одной из ключевых черт русского человека является религиозность. В этом смысл, в этом свобода, в этом творческое самовыражение.
И что удивительно, русская цивилизация религиозна настолько, что даже не всегда это осознаёт. Она даже в самые богоборческие времена, наряду со свойственными ей крайностями, проявляла высочайшие примеры патриотизма, сострадания, великодушия и коллективизма. Особого, я бы сказал, зачастую невыгодного для себя святого коллективизма, построенного на обостренном чувстве справедливости. И при всем этом русское искусство немассово, индивидуально, уникально, нешаблонно, очень личностно. И главное его отличие в том, что оно — духовно. Если хотите, даже советское искусство духовно. Даже русский атеизм религиозен и духовен по своей сути. Это очень интересная тема, которая в очередной раз доказывает подсознательную неразрывность русского художника, где бы он не работал, с русской цивилизацией, которая тихо, но уверенно противостоит сегодняшнему мировому глобализму.
Духовность, как основная составляющая русского кода, не зависит от смены эпох и поколений.
Время от времени искажается только нравственность. Но и она, в конце концов, чувствуя своё беспокойство, рано или поздно ищет опору на духовные ценности. Трансформироваться под влиянием глобальных процессов может, к примеру, рояль или мольберт в мастерской художника. Дом. Автомобиль. Если хотите, новые формы в живописи. Трансформируется всё внешнее или то, что построено на земных ценностях и выгодах. Всё то, что не имеет отношения к духовности.
ЕМ: Можно ли сегодня рассматривать культуру как экономическую силу, сравнимую по влиянию с промышленностью и технологиями? Если да, то в чём именно заключается её вклад в развитие России: в прямой монетизации или в создании долгосрочного «капитала доверия» и символического веса страны?
ДК: Можно и нужно. Культура формирует законы, правила, творческую и экономическую активность. Влияет на конкурентоспособность, на производительность труда, на развитие инноваций, на усовершенствование и практически на всю экономическую деятельность. Культура формирует вкус, в котором мы всегда нуждаемся, тем более сейчас, в условиях постсоветского опустошения. Больше скажу, даже некоторые бытовые предметы повседневного пользования можно с уверенностью ставить в один ряд с произведениями искусства.
Во все времена стрАны с высоким уровнем культуры были вне конкуренции. Мы просто обязаны создавать свою российскую продукцию, которой должны гордиться. Создавать качественные красивые умные вещи, на которых будет написано: “Сделано в России”. А для этого нужен культурный производитель и потребитель. Культурный человек не сможет создать некрасивую некачественную вещь.
Вспоминаю, как пришлось одному немцу, который хвастался своей промышленностью, объяснять, что это уже не только вы, это еще Бах и Гёте за вас создают такие прекрасные вещи. Можно бесконечно шутить на эту тему, но факты говорят сами за себя — хорошо там, где гордятся своим. Где сохраняют свою культуру.
Мы должны постоянно осознавать: воспитывать потребителя и производителя — это основная задача именно образования и культуры. Если мы это не поймем, то всегда будем оглядываться на мировые образцы экономических достижений. За это ратовал не только Петр Первый, но и вся русская художественная литература и искусство.
ЕМ: Государство, частные меценаты, корпоративные коллекции — все эти силы формируют культурное пространство. На Ваш взгляд, в нынешней конфигурации есть ли баланс между ними, или одно из звеньев нуждается в качественном усилении?
ДК: Культурное пространство вокруг себя формирует прежде всего сама культура. А всё, что вы перечислили, лишь способствует формированию этих условий. Я не настолько знаком со всем перечисленным, потому что всегда сам, со своей семьей, без помощи государства и меценатов создавал нужные условия.
Прежде всего должен быть творец и его творение. Сегодняшняя проблема в том, что мы играем в культуру и ещё хотим на этом заработать. Отсюда и бездарные фильмы, картины и вся остальная сегодняшняя посредственность. Нельзя усиливать производство, если оно не способно ничего производить. Сегодня, с развитием интернета, можно всегда продать свою картину с минимальным количеством посредников. Почти каждый художник имеет возможность открыть свою галерею или хотя бы участвовать в выставках с самой минимальной помощью извне, чтобы проверить интерес к своим работам.
Игра в искусство — это сегодня слишком заигравшаяся беда.
Если и надо что-то усиливать, то прежде всего воспитание и образование. Наличие материальных возможностей без понимания искусства, без внутреннего чутья, которое позволяет отличить временное от вечного, ничего не решит. Посмотрите, как мы до сих пор восхищаемся теми советскими фильмами, литературой и живописью. Когда не было современных конфигураций и звеньев кроме самого государства. Не буду идеализировать, но ведь была работа, была мысль. Был худсовет, в конце концов. И честность. И всё как-то находилось.
ЕМ: Экономика культуры в России — это в большей степени рынок уникальных покупок, часто под влиянием эмоционального импульса, или уже складывается система долгосрочных инвестиций в искусство? Какие условия нужны, чтобы культурный капитал перестал быть только элементом статуса и стал инструментом стратегического вложения?
ДК: Тут важно разделять, что есть культура, а что есть “культурный товар”. Настоящее искусство, как правило, не коммерческое по своей сути и экономические термины к ней не совсем подходят. Хотя бы потому, что настоящего искусства мало. Его приобретают, как правило, для своей коллекции. Не покупают, а именно приобретают для себя, для своей семьи, для воспитания своих детей и внуков.
Высокое искусство неразменно по своему предназначению, несмотря на то, что эмиграция в своё время вывозила иконы, картины и вынуждена была их продавать. Многие это понимают, поэтому не спешат расставаться с истинными произведениями. А продавать что-то надо, вот поэтому и был придуман этот так называемый рынок “современного искусства”. Рынок работ с надуманными именами, ценами, тусовками для тщеславия внезапно разбогатевших. Этого никто не отменял, поэтому вот здесь речь уже может идти об экономике развлечений и предметах, поднимающих “статус”.
Что касается условий для серьезных стратегических вложений, то в первую очередь должны быть заинтересованные профессионалы, думающие прежде всего о сохранении российской культуры и, главное, – понимающие её. Неподстраиваемые образованные свободные люди, которые смогут уйти от принципа “а как у них” и исключат понятие “кассовый сбор”, оставив его для зрелищ и различных мероприятий такого рода. Специалисты, способные воссоздать худсовет, чётко и принципиально различающий искусство и развлечение.
Мы до сих пор говорим на чужом языке, хоть и мыслим по-своему. Мы будем представлять интерес только тогда, когда начнём себя философски осмысливать, понимать только свой путь и только свою роль в мировой художественной культуре.
“Не вы нам нужны, а мы вам нужны” — вот что должно быть в понимании тех, кто хочет создать русский культурный капитал.
А для этого, повторюсь, должны быть научные специалисты высокого уровня в области культуры, которые смогут убедительно обосновать и приумножить российский культурный капитал. Это касается прежде всего и художников, и тем более тех, кто хочет использовать их произведения в качестве стратегического вложения.
ЕМ: Если сравнить сегодняшнее потребление искусства в России с ситуацией десять лет назад — в музеях, галереях, частных коллекциях, цифровых платформах — что изменилось принципиально? Можно ли говорить о смене не только каналов, но и глубины восприятия искусства?
ДК: Что касается живописи, то десять лет не такой большой срок для того, чтобы проанализировать изменения в процессе восприятия и осмысления искусства. Мне почему-то даже кажется, что процент тех, кто нуждается в живописи, одинаков во все времена. Настоящее искусство всегда элитарно и существует для тех, чьё восприятие находилось под внутренней защитой от внешних факторов. Это та культурная основа, которая никогда не будет сломлена никакими войнами, блокадами, а тем более экономическими катаклизмами.
А вот что касается массовых явлений, то определяю это фразой: “в Петербург приехали шорты” или “кроссовки под костюм”. Такие очередные внешние явления надо пока просто рассматривать, ведь они сами уже достаточно точно и выразительно отвечают на вопросы, ответы на которые не требуют долгого продолжения. И в то же время этот период достаточно неоднозначен.
Мне кажется, последнее время зритель немного растерян. И это замечательно. Молодёжь начинает понимать, что была обманута заказными 90-ми. Она ещё не научилась доверять своему затаенному генетическому вкусу, но уже ощущает нехватку в себе чего-то высокого. Это время стояния выражается в еде, в ритмах и звуках их музыки.
Сегодняшнее время можно оценить как период проживания ИИ и телефонной скуки. Медленное понимание того, что всё, что происходит — это не совсем стиль, а скудомыслие.
Я из тех, кто ценит естественные процессы, поэтому верю, что формирование культурных элит, пока существует человеческий разум, никогда не закончится, а тот факт, что мы сегодня стали свидетелями неприкрытого проявления деградации, надо принимать как вполне естественный виток в истории мировой художественной культуры.
ЕМ: Как Вы оцениваете различия в восприятии искусства между поколениями? Речь идёт не только о вкусах, но и о самом способе «входа» в произведение. Что должен учитывать художник, работая одновременно для тех, кто привык к медленному созерцанию, и тех, кто живёт в ритме коротких цифровых форматов?
ДК: Конечно же, сегодняшнее поколение хочет, чтобы было быстро. Нежелание и неспособность к труду — это большая проблема, которая не решается мгновенно. Успокаивает то, что среди них уже идёт естественное разделение. Это тоже естественный процесс, в котором культура вроде бы должна предлагать, но мы понимаем, что искусство не массово. Оно должно лишь подтягивать и вести за собой тех, кто хочет за ним идти, а не угождать вкусам большинства.
Художник работает во времени ради безвременья, где нет вчера, сегодня, завтра, поэтому его вечный зритель всегда с ним. А для сегодняшних цифровых запросов есть ИИ. Он выполняет свою обслуживающую функцию, и если это не обижает вкус тех, на кого он рассчитан, то культура здесь бессильна. Мне только жаль тех, кто в жизни по разным причинам не смог прикоснуться к великому культурному наследию, ведь мы все в конце концов предстанем перед Тем, что Достоевский определил одним словом – Красота.
ЕМ: Существует мнение, что в искусстве XXI века ценность всё чаще определяется не только качеством работы, но и личным брендом автора, контекстом его высказываний, его позицией. В Вашей практике что определяет ценность произведения для современного российского зрителя: форма, содержание или фигура художника как носителя смысла?
ДК: Бренд — слово не для искусства, и XXI век, надеюсь, это разоблачит. Очень много болтунов. Художника, его имя, определяет прежде всего результат его труда. Это как дегустация с закрытыми глазами, только в данном случае глаза должны быть очень открыты. Обман конца XX века, рассчитанный на несамостоятельность мышления большинства, действительно войдёт историю как эпоха длительного самозванства, но это тоже, пусть засохший, но плод. Ведь мы уже знаем, как нельзя.
Ценность всегда для ценных. А ценность определяется только силой воздействия самого произведения на зрителя. Без ничего. Без экскурсоводов, искусствоведов, золотых рам, роскошных залов и даже без самого художника. Насколько картина сама справляется, настолько она и должна вызывать справедливый интерес к автору. Сила холста — это уже отдельная, достаточно долгая и интересная тема, которую мне иногда приходится поднимать на своих лекциях и мастер-классах.
ЕМ: В эпоху цифровой скорости и постоянного информационного шума, что, на Ваш взгляд, помогает искусству оставаться живым и значимым — технология, умение работать с аудиторией или, наоборот, сохранение внутренней тишины и автономности?
ДК: Художнику нужны тишина и уединение. И его картине нужен тихий советский выставочный зал со спящей бабушкой в углу. Творчество — дело личное и интимное.
Художник обязан прятаться и дичать, иначе его растащат на части. Это только его энергия, за которую он в ответе. Он обязан передать её на холст для того, чтобы на какое-то мгновение заставить зрителя молчать.
Вот и получается, что для того, чтобы искусство оставалось живым, а тем более значимым, она должно рождаться в тишине, выставляться в тишине, ради тишины зрителя. Мы должны понять, что вокруг нас происходит мировая диверсия против этой самой тишины. Нас ускоряют, чтобы сбить с толку и не дать возможности одуматься. Ведь одумавшись мы сможем понять, что есть красота, а что есть уродство. Что есть ум, а что есть глупость. Что есть правда, а что есть ложь. И тогда, если мы вдруг поймем, исчезнет этот бестолковый проплаченный шум, на который работают целые индустрии.
ЕМ: Как художнику сегодня сохранить независимость и творческую свободу, оставаясь при этом встроенным в экономическую и институциональную систему культуры? Возможно ли, на Ваш взгляд, соединить автономность автора и требования культурного рынка?
ДК: Художник только и может быть художником, пока он независим. Да и куда и зачем его можно встроить? В некие союзы — это уже смешно. Сложно ведь представить Льва Николаевича Толстого членом союза писателей, так же как и Ван Гога членом союза художников Голландии. Союзы и организации нужны тем, кто не справляется быть художником и нуждается в таких же. А культурный рынок, каким бы он культурным не был, все равно — рынок. Как не кричи, если арбузы не вкусные, ничего не поможет. В искусстве самые неинтересные работы, как правило, у тех, кто идёт на поводу у рынка.
Не надо художника ни с чем соединять и ставить в зависимость от этого самого рынка, который почему-то ещё и что-то требует. Художник соединён только с Богом и со своими мыслями. Художник — это особый, обоснованно антисоциальный, тип. От художника нужны только его работы, которые смогут или не смогут привлечь к себе внимание зрителя и определять, если хотите, рынок.
А вот цифровой век, в моём случае, только помогает. Главное — его не переоценивать и отводить ему своё место. Стараюсь быть подальше от телевизионщиков, поэтому про галерею в Санкт-Петербурге и участие в выставках люди спокойно узнают через интернет. Можно сказать, что цифровой век создаёт для меня автономность и спасает от рыночного шума.
ЕМ: Если взглянуть на ближайшие годы, какие ценности и смыслы Россия может предложить миру через искусство? Это будет обращение к традиции, прорыв в формах или способность формировать новые культурные центры?
ДК: Те же, что и всегда — Любовь и Великодушие. Россия — единственная страна в мире, которая ещё сохраняет эту основную божественную ценность. Может быть, поэтому так многими и ненавидима. Мне кажется, что роль России ещё и в том, чтобы сохранить мировую художественную культуру. Возможно, это с моей стороны и слишком, но Россия умеет в себя вмещать. Иногда без разбора, в этом её боль, но в этом её и святость. При том, что Россия очень свободна для художников, по духу она очень не светская. Хоть на зависть всем очень богата, ей не идут деньги. Она независима от всего наносного, поэтому начинать создавать культурные центры нужно лишь на уровне региональных клубов, библиотек и выставочных залов. Россия широка и необъятна, разнопланова и неоднозначна. А так как не всегда столичные площадки для неё были авторитетны и доступны, постоянно нуждалась в передвижниках.
Миру Россия может предложить только одну ценность — свою самобытность. И не только на уровне сувенирного фольклора, а предложить именно своё особое глубинное философское видение себя и своего места в мировых исторических процессах.
ЕМ: Если рассматривать искусство как инвестицию в будущее России, то какие направления Вы включили бы в этот «портфель» — образование, новые формы экспозиции, международные резиденции, цифровые проекты?
ДК: Мы должны помнить, что мы живём и думаем о прекрасном за счёт ещё советского капитала. Совершенно некапиталистического капитала, который позволил нам быть такими, какие мы есть. Но на нашем поколении это заканчивается. Прежде всего, нам надо восстановить образование. Соединить воспитательный и образовательный процесс! Не только для отчета красить стены, строить стадионы, детские и арт-площадки, а именно восстановить потерянный 90-ми советский подход к воспитанию личности, основанный на гуманистических и эстетических принципах. Нам нужны Макаренко и Сухомлинский. Репин и Левитан. Нужна обычная человеческая Правда, которая нас всегда отличала от мира наживы.
Прежде всего нужны — личности. И пусть остальное будет только в помощь в деле понимания и возрождения достоинства, в котором как никогда нуждается сегодня Россия.
Так получилось в нашей истории, что в будущее мы можем инвестировать только наше прошлое. Потерянное время после развала Советского Союза лишь убедило нас, насколько мы сегодня нуждаемся в культуре. Восстановленное (если такое возможно) советское образование — это на сегодняшний день единственная инвестиция, которую можно положить в этот “портфель”.